Великую Роднину фактически вынудили вступить в партию, но сама она до сих пор называет это игрой — и откровенно рассказывает, как все происходило.
Ирина Роднина — одна из самых узнаваемых фигур в истории советского спорта. Три олимпийских золота, десять титулов чемпионки мира, одиннадцать побед на чемпионатах Европы — ее коллекция наград поражает даже на фоне других звезд. При этом своих рекордных высот она достигала с разными партнерами: сначала каталась в паре с Алексеем Улановым, затем с Александром Зайцевым. Для миллионов людей в СССР Роднина была олицетворением успеха, силы и победы — поэтому неудивительно, что такую спортсменку настойчиво хотели видеть в рядах КПСС.
По словам самой Ирины Константиновны, первый разговор о вступлении в партию состоялся сразу после ее триумфа на чемпионате мира 1969 года. Тогда к молодой чемпионке подошли с «предложением, от которого сложно отказаться»: стать членом партии. Формально это выглядело как высокая честь, знак доверия и признания заслуг перед страной. Но для Родниной все происходящее было скорее попыткой давления, чем осознанным выбором.
В своей книге она вспоминает, что сразу после первой мировой победы начала ощущать на себе серьезный напор: ей объясняли, что спортсменка такого уровня просто обязана вступить в «славные ряды» партии. Роднина, однако, сумела тогда отговориться. Она честно сказала, что в ее понимании коммунист — это человек с высоким уровнем образования, большой жизненной мудростью и глубокой убежденностью. Себя такой она еще не считала и просила дать время «поучиться и набраться жизненного опыта». Этот аргумент на какое-то время сработал.
Но уже в 1974 году, когда Роднина окончила институт, разговор приобрел более категоричный характер. Ей практически прямо заявили: «Хватит тянуть, ты уже получила образование, пора». В этот момент отказаться было гораздо сложнее — и не только из-за давления системы. Свою роль сыграли и люди, чьи слова Роднина искренне уважала.
Рекомендацию в партию ей дал легендарный тренер Анатолий Тарасов — человек, которого знала вся страна. Его умение говорить, харизма и авторитет в спорте были непререкаемы. Роднина вспоминает, что видела: Тарасов говорит о ней честно и без фальши. В его характеристике подчеркивались не только спортивные достижения, но и человеческие качества, отношение к делу, дисциплина, целеустремленность. Для молодой спортсменки это было не просто формальностью, а настоящим знаком профессионального признания, впервые пришедшим не из мира фигурного катания, а от «глыбы» общесоюзного масштаба.
В ее поддержку выступал и другой видный спортивный специалист — Александр Гомельский. Сочетание таких имен делало саму процедуру вступления в КПСС чем-то вроде высшей оценки ее труда. Роднина признается: на этом фоне принадлежность к партии уже не казалась ей чем-то постыдным или навязанным насильно. Скорее это выглядело как еще один обязательный шаг в успешной советской карьере.
При этом никакой глубокой идеологической уверенности за этим решением не стояло. Она откровенно пишет, что у нее не было особых «идейно выверенных» мыслей — ни в период комсомольской молодости, ни позже, когда пришло время партийного билета. Политика, партийная жизнь, смысл всей этой структуры — все это оставалось где-то на периферии ее сознания. Главным для нее всегда был спорт.
Роднина уверена, что подобное отношение было свойственно многим профессионалам того времени. Люди, целиком погруженные в свое дело — будь то спорт, наука или искусство, — редко имели силы и время разбираться в тонкостях политических процессов. Советская реальность, по ее словам, во многом строилась на «игре по правилам», когда значительная часть общества участвовала в политическом ритуале скорее формально, чем по внутреннему убеждению.
«Мы играли в те игры, в которые было положено играть», — признается она. И добавляет, что не собирается ни себя, ни своих ровесников за это осуждать: в этих «играх» жила вся страна. Отличие скорее было в степени осознанности: многие принимали участие вполне сознательно, кто-то — по инерции и необходимости. Для самой Родниной партийный билет стал частью системы, в которой она существовала как спортсменка, а не как политический деятель.
Интересно, что, вспоминая те годы, она почти не опирается на общую политическую картину эпохи. Ирина признается: ей с трудом удается восстановить в памяти, что конкретно происходило в стране в тот период. Газетная повестка, громкие стройки, имена передовиков производства, фамилии деятелей культуры и, тем более, членов Политбюро — все это, по ее словам, «не задерживалось в голове». Не потому, что она была ограниченной или безразличной к происходящему, а потому что все силы уходили на работу — тренировки, подготовку к стартам, бесконечную работу над собой и программами.
Единственное, чем она по-настоящему интересовалась помимо спорта, был балет. Это было не хобби, а необходимая часть ее профессии: фигурное катание тесно связано с хореографией, пластикой, музыкой. Балет помогал ей оттачивать линии, понимать ритм, строить образы на льду. На остальное просто не оставалось ни сил, ни времени.
После завершения спортивной карьеры судьба Родниной складывалась не менее насыщенно. Она пробовала себя в роли тренера, много лет жила и работала в Соединенных Штатах, а затем вернулась в Россию. Новый этап жизни оказался связан уже не с льдом, а с политикой в самом прямом смысле — Ирина Константиновна стала депутатом Государственной думы и продолжает работать в этом статусе.
Парадоксально, но именно человек, который в молодости воспринимал партийность как своеобразную «игру по правилам системы», в зрелые годы оказался в центре реальной политической жизни. Этот контраст часто вызывает вопросы: изменила ли она свои взгляды или просто время стало другим? Ответ, если судить по ее словам, лежит в плоскости личной ответственности. С годами она все больше осознавала, что известность и статус — это не только привилегия, но и обязанность влиять на процессы, которые происходят в стране, и отстаивать свою позицию.
История вступления Родниной в КПСС — это еще и наглядная иллюстрация того, как в СССР выстраивалась система отношений между государством и выдающимися спортсменами. Чемпион, ставший лицом страны, автоматически превращался в «витрину» системы, и отсутствие партийного билета у такой фигуры выглядело как аномалия. Для властей было важно демонстрировать, что лучшие из лучших — «свои», они не просто представляют государство на международной арене, но и официально разделяют его идеологию.
Фактически перед спортсменами нередко ставился негласный выбор: если ты хочешь продолжать карьеру без препятствий, получать поддержку, ездить на соревнования за границу, пользоваться положенными благами, — будь добр вписаться в эту схему. При этом отказ от вступления в партию мог восприниматься как непонятный демарш и даже риск для дальнейшей карьеры. В этом контексте путь Родниной мало чем отличался от судьбы многих других звезд советского спорта — разница лишь в том, что она позже честно и подробно об этом рассказала.
Важно и то, что, называя все происходившее «игрой», Роднина вовсе не пытается обесценить опыт того времени. Скорее она подчеркивает условность множества ритуалов, в которых приходилось участвовать: собрания, заседания, официальная риторика. Для нее было принципиально другое — честная работа на льду, жесткая ежедневная дисциплина, борьба за результат. Именно это она воспринимала как настоящую реальность, а все остальное — как необходимый фон.
Сегодня, оглядываясь назад, история Родниной помогает лучше понять, как жили и чувствовали себя люди, оказавшиеся на стыке большого спорта и большой политики. С одной стороны — невероятный успех, любовь публики, всемирная слава. С другой — обязательства перед системой, скрытые и явные требования, необходимость соответствовать не только спортивным, но и идеологическим стандартам. Для многих это была тяжелая ноша, но единицы готовы были тогда говорить об этом вслух.
Откровения Ирины Родниной о ее партийном прошлом ценны как раз своей честностью. Она не пытается представить себя борцом с системой, но и не идеализирует прошлое. В ее рассказах много человеческого: сомнения, усталость, желание просто заниматься своим делом и одновременно — понимание, что полностью уйти от политики в той стране и в то время было невозможно. Именно поэтому ее фраза о том, что «вся страна играла в эти игры», звучит не как оправдание, а как точный диагноз целой эпохе.