«Молодежка», лед и большие ожидания
Актер Иван Жвакин проснулся по‑настоящему знаменитым после сериала «Молодежка», где он сыграл одну из ключевых ролей. В этом году к армии его поклонников добавились новые зрители — тех, кто смотрит «Ледниковый период». В проекте Иван вышел на лёд в паре с одной из самых узнаваемых фигуристок мира — Александрой Трусовой, серебряным призёром Олимпийских игр.
О том, каково это — с нуля осваивать фигурное катание, работать с легендой спорта, переживать хейт и слышать критику от Татьяны Тарасовой, — Иван рассказал подробно.
— Как вообще получилось, что ты оказался в «Ледниковом периоде»?
— Я давно присматривался к подобным шоу: мне всегда было интересно попробовать себя в другом амплуа, не только как актёра. Агент однажды позвонил и сказал: «Слушай, идет набор, но все в сжатые сроки, если хочешь — надо решать быстро». Обычно участников утверждают ещё в сентябре, потом идут месяцы подготовки и съёмки под Новый год. В этот раз нас буквально собирали в пожарном режиме уже в декабре.
Тренировки стартовали примерно за месяц до начала эфиров. При этом мой уровень фигурного катания равнялся нулю. Для меня лёд всегда ассоциировался исключительно с хоккеем, а это вообще другая вселенная. То, чем занимаются фигуристы, — как будто другой вид физики.
— Насколько сильно фигурное катание отличается от хоккея с твоей точки зрения?
— Такое ощущение, что фигурное катание придумали не люди. Серьёзно. Организм человека как будто не создан для того, чтобы мчаться по льду на тончайших лезвиях, при этом крутиться, прыгать, поднимать партнёршу над головой и ещё улыбаться. В хоккее ты можешь упасть, врезаться, оттолкнуться, сыграть корпусом. На фигурном катке любое неловкое движение — и уже риск травмы. Совершенно иная координация, другая нагрузка, отдельный вид стресса.
— Что ты вообще знал о Саше Трусовой до проекта?
— Честно? Я не фанат пересмотра Олимпийских игр и до участия в шоу плотно за фигурным катанием не следил. Но фамилию Трусовой, конечно, слышал. Когда мне сказали: «Твоя партнёрша — олимпийская вице-чемпионка», у меня внутри всё одновременно перевернулось. С одной стороны — дикая гордость. С другой — колени задрожали: ты выходишь на лёд с человеком, который уже вписал своё имя в историю спорта.
Я понимал, что это не просто «еще один проект». Это ответственность: перед ней, перед зрителями, перед собой. Но отступать мне никто не предложил, да и самому включать заднюю передачу не хотелось.
— Каким ты ожидал её увидеть: жесткой, мягкой, строгой?
— У меня вообще не было времени накручивать себя фантазиями. Я просто пришёл работать. Первая встреча прошла даже забавно: Саша увидела, как я катаюсь, и… ничего не сказала. Просто оценила обстановку. Я тем временем начал заниматься с тренером индивидуально, шлифовал базовую технику, чтобы хотя бы не выглядеть полным туристом на льду. Только спустя какое‑то время мы стали репетировать вместе.
— Какой она оказалась в работе?
— Саша — очень собранный человек. Видно, что она выросла в жесткой конкурентной среде: детский спорт, постоянная борьба, отборы, турниры. Она требовательная, дисциплинированная, но не истеричная. Если даёт замечание, то по делу. Я старался слушать каждое слово, потому что понимал: у меня нет тех лет, которые были у неё, чтобы дойти до уверенного катания. У меня — считанные недели.
— Какой совет от неё запомнился больше всего?
— Она часто повторяла: «Расслабься и получай удовольствие». И это звучало почти как издёвка на фоне того, что я ощущал себя белой вороной. Все вокруг — профессионалы на льду, а я должен за короткий срок выучить программы, не уронить партнёршу и самому не улететь в бортик. Но её фраза помогала: когда переставал зажиматься и пытался действительно получить удовольствие, сразу легче становилось и физически, и морально.
— Ты делился с ней своими страхами, переживаниями?
— Мы не из тех пар, которые часами разговаривают в раздевалке. Основное общение — на льду. Саша только недавно стала мамой, у неё маленький ребёнок, ему всего полгода. Она приезжала на тренировку, отрабатывала своё и сразу уезжала домой. Это нормально, у неё приоритеты понятны. Я не обижался, не ждал, что она будет сидеть со мной и разбирать мои эмоции. Каждый делал свою работу.
— Но позже у тебя в канале появилась фраза о том, что, мол, Саша тренируется мало. Она вызвала шквал обсуждений.
— Я действительно не ожидал, что эту реплику так вытащат из контекста. Я общался со своей аудиторией, делился закулисьем, как оно есть: усталость, переживания, страх не успеть. Не было задачи уколоть Сашу или выставить её в негативном свете. Если бы я понимал, что из этого сделают отдельный инфоповод с хейтом, ничего бы не писал. Слова обрезали, подали как претензию — а на самом деле это была моя тревога за общий результат.
— Но формулировка получилась резковатой. Что ты имел в виду на самом деле?
— Я переживал за нашу пару. Командный вид — это всегда общее дело. Мне очень хотелось, чтобы мы смотрелись достойно, чтобы зритель видел не просто «актёр и чемпионка», а сформировавшуюся дуэтную работу. И, скажу честно, я ещё очень боялся травм. Потому что любой недочёт в подготовке, особенно в поддержках, может закончиться плачевно. Поэтому мой эмоциональный посыл был: «Давайте выложимся по максимуму, чтобы все вернулись домой целыми». Не «она мало делает», а «я боюсь, что нам не хватит времени».
— Как Саша отреагировала на эту историю?
— Мы поговорили сразу. Я объяснил, что имел в виду, что не было желания её задеть или выставить ленивой. Саша всё поняла. Она давно живёт под увеличительным стеклом: каждое её действие обсуждают, каждое слово разглядывают. Она к этому привыкла. Но мне было важно не разрушить доверие внутри пары. Мы расставили акценты, и конфликтом это не стало.
— Сказывалось ли то, что у неё в голове, возможно, ещё витала идея возвращения в большой спорт?
— Любой спортсмен её уровня мыслит категориями «форма», «здоровье», «перспектива». Я видел, как аккуратно мы подходим к новым элементам. Сначала всё отрабатывали с тренером, примеряли, как тело реагирует. Всё-таки партнёр — не просто «поднял и опустил», это ещё и вес, и рост, и другая механика движений. Плюс над нами висело моё личное условие участия: я для себя решил, что права на серьёзную ошибку нет. И так мы жили восемь программ подряд: каждая — как экзамен.
— Помнишь свои ощущения перед первой прокаткой?
— Это был чистый ужас. Внутри только одна мысль: «Что сейчас будет? И как я вообще сюда попал?» К тому моменту я теоретически знал, что надо делать, но в голове крутилось всё одновременно — шаги, повороты, руки, мимика, текст музыки. Организаторы ещё усложняли задачу тем, что готовили по нескольку номеров за один съёмочный блок.
— В каком смысле?
— Зритель видит выпуск раз в неделю и думает, что у нас есть семь дней на подготовку одного номера. На деле за один съёмочный день мы могли катать сразу два, а под финал — и три программы подряд. В первый раз мне ещё повезло: в эфир пошёл только один наш номер. А дальше темп увеличился: 2, 2, 3. Последний блок длился три дня, и вот там дыхалка сказала: «Привет».
Ты просыпаешься уже уставшим, а тебя снова ждут лёд, репетиции, перестановки, комментарии тренеров. В какой-то момент я понял, что на актёрскую выразительность у меня не остаётся сил — нужно просто выжить и не нарушить технику безопасности.
— О каких мыслях ты говоришь, когда вспоминаешь последний заход?
— Физически было тяжело. Фигурное катание — это чудовищное кардио: ты постоянно в движении, без остановок. Плюс нужно катиться на одной ноге, контролировать вторую, держать корпус, партнёршу. У меня ещё была забавная особенность: я почему‑то обожал заворачиваться налево, а вот вправо — совсем не шло. Мы это аккуратно маскировали постановкой, но внутри я всё время об этом помнил.
— Какие элементы стали для тебя самым большим вызовом? Поддержки?
— Поддержки — это вообще отдельная история. В какой‑то момент я понял, что даже не мечтал раньше о том, что буду поднимать над головой олимпийскую медалистку, да ещё и на льду. Каждый такой элемент — как мини-полёт, где ты отвечаешь за двоих. Всё должно сойтись: скорость, траектория, хват, тайминг музыки.
Поначалу я цепенел, потому что в голове всплывали кадры жёстких падений из спорта. Но постепенно, с репетицией за репетицией, появилась уверенность. Когда тебе доверяют своё тело на высоте — это огромный кредит доверия. И он очень мотивирует не облажаться.
— Как ты отнёсся к жёсткой критике Татьяны Тарасовой?
— На проекте все понимают: если в жюри сидит Татьяна Анатольевна, она не будет гладить по голове просто из вежливости. Она говорит резко, иногда болезненно, но по существу. Для меня было странно слышать: «Как так, он же актёр, почему нет эмоций?» — в момент, когда я внутри считаю повороты и проверяю, куда едет конёк. Но я не обижаюсь.
Да, её фразы порой звучат рублеными, но это взгляд человека, который всю жизнь провёл в фигурном катании и знает, как должен выглядеть номер. С её точки зрения, зрителю мало технически честного, но «приглушённого» проката — нужна драматургия, энергетика. И я её понимаю. Просто иногда между задачей выжить и задачей «выдать образ» побеждала первая.
— Ты как‑то использовал её замечания в дальнейших программах?
— Да. После нескольких «разборов полётов» я стал добавлять больше актёрских акцентов: где‑то усилить взгляд, где‑то подчеркнуть музыкальную фразу, чуть глубже войти в историю номера. Но это, честно, постоянно шло в борьбе с физиологией. Когда ты уже на грани выносливости, очень сложно держать и лицо, и корпус, и партнёршу. Так что можно сказать, что я учился совмещать два профессии: фигуриста-новичка и актёра — в режиме реального времени.
— В одном из номеров вы выходили под «Спартак». Что для тебя значил этот образ?
— «Спартак» — это мощнейшая история про свободу, бунт, внутреннюю силу. Для спортсменов и артистов это вообще символ преодоления. Для меня этот номер стал своеобразным манифестом: я, человек без фигурного прошлого, выхожу и пытаюсь не просто кататься, а прожить трагедию героя.
Музыка требовала размаха, точности и эмоционального надрыва. А у меня внутри параллельно шла другая драма: «Не упади, не сорви поддержку, не выбей Саше зубы». В итоге именно «Спартак» помог мне почувствовать, что я могу существовать на льду не только как ученик, но и как артист, который рассказывает историю телом.
— Как ты вообще справлялся с давлением: партнёрша — звезда мирового уровня, жюри — легенды, нагрузка — запредельная?
— Меня спасало то, что я честно признавал: «Я здесь ученик». Как только перестаёшь изображать из себя «всё могу», сразу легче. Тогда критика перестаёт ранить — ты начинаешь воспринимать её как инструкцию к улучшению. Плюс большая поддержка шла от тренеров, которые видели мой реальный путь с первого выхода на лёд до последнего проката.
Ну и Саша своим отношением сильно помогала: без истерик, без упрёков, с рабочим настроем. Она задавала высокую планку, и мне оставалось только пытаться подтянуться до неё насколько возможно за отведённое время.
— Что для тебя сегодня значит фраза «Трусова — достояние России»?
— Чем дольше я с ней работал, тем больше понимал, насколько это не громкие слова. Это не только про медали, рекорды и четверные прыжки. Это про характер, про то, как человек умеет держать удар, восстанавливаться после поражений, идти вперёд, даже когда все уже считают, что ты обязан только побеждать.
На льду она — машина, а в жизни — обычный живой человек, который любит своего ребёнка, смеётся, устает, может промолчать, когда не хочет говорить. И то, что такой человек представляет нашу страну на мировом уровне, — это действительно ценность.
— Изменилось ли твоё отношение к фигурному катанию после участия в шоу?
— Кардинально. Раньше я смотрел на фигуристов и думал: «Красиво катаются, молодцы». Теперь, когда знаю, сколько за этим стоит часов, падений, тренировок, слёз, я смотрю совсем иначе. Теперь, когда кто-то делает обычный, на вид, шаг или поворот, я понимаю, насколько это сложно.
Фигурное катание — это синтез спорта, театра, балета и акробатики. И всё это должно быть упаковано в пару минут, без права на монтаж и дубль. Для актёра это очень сильный опыт: ты учишься проживать роль здесь и сейчас, без страховки.
— Хочешь ли ты вернуться на лёд после проекта?
— Я не думаю, что у меня когда‑нибудь появится карьера фигуриста, но как хобби — почему нет. Лёд очень затягивает. В нём есть ощущение полёта, которого не даёт ни одна другая поверхность. Плюс теперь мне интересно будет приходить на каток уже не как полный новичок, а как человек, который понимает, чем отличается правильный заход на дугу от хаотического катания по кругу.
— Если оглянуться назад, ты бы снова согласился на «Ледниковый период»?
— Да, однозначно. Это был тяжелейший, но невероятно крутой опыт. Я многому научился: и как артист, и как спортсмен, и как партнёр. Я увидел изнутри мир фигурного катания, поработал с настоящей легендой и прошёл через серьёзное испытание собой.
Да, были ошибки, была критика, были моменты, когда хотелось всё бросить. Но именно из таких историй потом складываются самые ценные воспоминания. И если меня спросят, стоило ли оно того ради этих восьми номеров — да, стоило.